ilya_prosto (ilya_prosto) wrote,
ilya_prosto
ilya_prosto

Categories:

О подготовке командиров взводов для горнострелковых частей РККА перед Войной

На "Я помню" вышло очередное великолепное интервью.
Туров Владимир Семёнович, пехотный командир.
http://iremember.ru/memoirs/pekhotintsi/turov-vladimir-semenovich/

Читаю сейчас, наибольшее впечатление произвела подготовка в училище. 2 года, по 12 часов занятий в день + 2 часа на самоподготовку.
Для сравнения у нас в 2014-м в учебке занятия шли 3-3,5 часа и ни одного часа самоподготовки, зато 4-5 часов рабочек. И это при том, что Холодная Война II уже в процессе с момента начала конфликта в Сирии.





- Расскажите, пожалуйста, подробно про учёбу в училище.

- Скажу, что в довоенных училищах за два года давали крепкую подготовку. Гражданские привычки из нас вытряхивали быстро. Несмотря на то, что я всё-таки крестьянский ребенок, с малолетства привык и к труду, и к трудностям, но училище я вспоминаю как время тяжелейших нагрузок. Видимо в преддверии войны все училища страны настроили на подготовку командиров, способных управлять подразделениями в условиях с чрезвычайными моральными и физическими нагрузками.

Учёба была очень напряженная. Два предвоенных года мы занимались по 12 часов ежедневно и по 2 часа самоподготовки. Подъём в шесть часов утра, летом - в 5-30. Потом – 15 минут физзарядка, 10-15 минут на умывание и затем – 20-минутный стрелковый тренаж. Что он из себя представлял. На плацу перед казармами учили изготовке, прицеливанию, произведению выстрела. Требовалось выполнить норматив – из положения стоя выбросить винтовку вперёд, открыть затвор, вынуть из подсумка обойму с патронами, вставить её, закрыть затвор, изготовиться к стрельбе, обнаружить цель. Установить по расстоянию прицел, произвести прицельный выстрел – и на всё про всё три секунды. Этому нас тренировали постоянно. Для произведения выстрела из положения лежа снайперу в Красной Армии требовалось всего 5 секунд. При заряженной винтовке только установить расстояние и произвести выстрел.

Затем завтракали и на шесть часов быстрым шагом или бегом уходили в горы. С полной экипировкой: винтовка, противогаз, подсумки, учебные гранаты, шинельная скатка. Там до обеда шесть часов занятий. Чаще всего по огневой подготовке и тактике. После обеда обязательно мёртвый час. Затем шесть часов теоретических занятий: уставы, связь, артиллерия, химзащита, сапёрное дело, боевая техника, танки, политзанятия, немецкий язык. И что характерно, почти все занятия проходили только на улице, в поле или на стрельбище. Никакие температурные перепады, дождь ли снег, мороз, слякоть, ветер, ничего нам не мешало заниматься на местности. В классах занимались только по трём предметам: «Новая боевая техника», т.е. которая ещё не поступила в войска. Немецкий язык, причём, его нам преподавала немка из Германии. И последний - «Скрытое управление войсками», т.е. изучали шифры, шифровку, дешифровку. Причём, на партах у нас совершенно ничего нет. Ни бумаги, ни карандашей – ничего не разрешалось записывать.

А все остальные занятия, в любое время года и любую погоду, только на природе. А что такое шесть часов до обеда огневой подготовки? Это значит надо в полной выкладке шесть с половиной километров бежать через ущелье до полигона. Там серьёзно занимались, в месяц выпускали по мишеням примерно сотню патронов. Кроме винтовок, тщательно изучили и стреляли из ручного пулемета Дегтярёва. Сотня патронов — это нормальное количество для хорошей тренировки. На фронте я потом встречал выпускников 6-месячных курсов - младших лейтенантов, которые за полгода всего раз десять-пятнадцать стреляли. Конечно, такая огневая подготовка почти ничего не давала.

А после этого опять бегом обратно в училище. Если кто отставал от взвода, то командир взвода Мусса Салбиев хватал его за руку и тащил на буксире, что было неудобно и стыдно.

Прибегаем обратно в училище, поставили винтовки в пирамиду, и все, снимая на ходу гимнастерки, сразу убегали под кран. Полоскали их, надевали, и пока приходили в столовую, гимнастерки были уже сухие. А если этого не сделать, гимнастёрка на спине просто поломается. От пота и соли. Вот что значит нагрузка!

Мы, конечно, выматывались жутко. На занятия придём, там ровики такие, вроде сидения на дерне. Если кто засыпал, политрук, проводивший занятия, командовал: «Взвод, встать!», и дальше мы уже стоя слушали. Если начали засыпать стоя, командовал: «Садись!» А засыпали не потому, что нам неинтересно, а потому что от такой нагрузки мы постоянно уставшие. Ведь по ночам нас поднимали по тревоге. Мы знали, что два раза в неделю обязательно будет тревога. Не знали только, в какой день, и в какое время, поэтому ждали её каждую ночь.

Когда первую тревогу объявили, это что-то неимоверное творилось. Ведь казарма длинная. По правую сторону – взводные кубрики, конечно, без всяких дверей. А с левой стороны по всей длине – пирамида с винтовками. В ней стоят винтовки, а внизу хранились противогазы, лопатки, два подсумка. И вот как только тревога, я со своей койки спрыгиваю, надеваю брюки, портянки и сразу в ботинок. Потом обмотки наматываю. Длина каждой – два метра двадцать сантиметров. Одну намотаю, другую, потом гимнастёрку на себя, здесь же поясной ремень. Но на ремень нужно ещё повесить лопатку и противогаз. Казалось бы всё понятно. Но когда объявлялась тревога, гасился свет. И только на выходе у дневального первое время коптилка горела. А потом уже только фонарь – «летучая мышь». Но он лишь служил ориентиром, куда бежать к выходу, а света от него не было. И вот когда хватаешь винтовку, поначалу путались. А потом уже и в темноте свою винтовку выбирали точно. Казалось бы, все одинаковые, стандартные, но мы же с ними не расставались на всех занятиях. Утром после завтрака прибегаем в казарму, берём винтовки, и целый день носим с собой. Уже до того с ней сроднился, что схватил и сразу чувствуешь, моя или нет.

Выбегаешь и становишься в ротный строй. В течение минуты и 45 секунд, вся рота должна была успеть построиться. Тут командиры роты и взводов проверяли курсантов, как обмотки намотаны, и номера винтовок. Он спрашивает: «Какой номер?» Курсант называет. – «Покажи!» Показывает, а номер не тот. За это наказывали. А после построения марш-бросок, доходивший иногда до 15 километров. И это по горам!

А иногда всё училище уходит в марш-бросок с полной выкладкой на 25-35 километров. По гористой местности, с преодолением водной полосы препятствий, участка заражения и боевыми стрельбами. Первые семь километров и последние, при возвращении в училище, шли с винтовками на плечо или бегом. Страна готовила для себя выносливых, физически закалённых воинов.

Поначалу мы не могли определить, когда ждать выхода в горы, но потом научились. Как только выход, нам в тот день обязательно выдают селёдку. Мы не понимали, в чём дело? Ребята постарше, те, кто после армии, недоумевали. Помню, Мишка Жуков, который подо мной спал, возмущался: «Ну что это такое? С утра селёдку дают, а тут бежать нужно 20-30 километров». И только потом нам всё объяснил командир взвода.

В одно воскресенье объявили «марш имени Тимошенко», практиковался тогда такой. В этот день вся Красная Армия должна была пробежать 25 километров. Но начальник училища генерал Сорокин объявил: «Мы пройдём 35 километров!» Причём по горам, это совсем не то же самое, что по ровной местности. И вот перед этим кроссом командир взвода Салбиев подходит к нашему столу, и видит, что один уже чай пьёт, а селёдку не съел. А этот парень во время бега всё время отставал. Тяжело ему бег давался. Тогда Салбиев набирает ложку соли и ему подносит: «Ешь давай!» Тот не хочет: «Товарищ лейтенант, вы что?!» Взводный как даст ему эту ложку в рот: «Запивай!» Тот запивает, но ничего не понимает. И вот после этого кросса он нам объяснил: «Вот вы дошли все до единого!» Хотя это было даже не тяжело, это не то слово. Ужасно было! До изнеможения просто идёшь и ничего не соображаешь. Пить нельзя, хотя фляги у всех полные. Фляга всегда должна быть полная, но пить из них не разрешали. Тоже ребята возмущались: «Почему?» Это называлось – соблюдать питьевой режим. Салбиев продолжает: «А если бы я не заставлял вас есть эту селёдку, то вы бы потели и сошли с дистанции. А так вы все дошли полным строем и с прекрасным временем! А те взвода, где командиры не позаботились, те растянулись». Оказывается соль, задерживает жидкость в организме и не даёт быстро наступить обезвоживанию. Вот оказывается в чём причина, что перед большой нагрузкой нам всегда выдавали селёдку.

- А как вообще кормили?

Хорошо кормили. Первое время, мне даже было непривычно. Регулярное питание, причём сытное, мне, бывшему студенту, который в техникуме питался за копейки, было в радость. В том числе и сливочное масло давали, и компот. Правда, два раза в неделю выдавали сухой паёк. Это значит, сухари выдавали и все блюда только из концентратов. Суп-пюре гороховый, каша пшённая тоже из брикетов. Так что питание было замечательное. Но все полученные калории уходили на подготовку, и мы все были поджарые, быстро обрастали мускулами.

Когда по тревоге поднимали, тоже сухой паек выдавали. С целью, если не вернёмся в училище, то сами должны себе приготовить на привале. У каждого же полная выкладка, котелок. Так нас приучали выживать в любой обстановке.

- А как отдыхали? В увольнения отпускали?

- Из роты в субботу после ужина отпускали несколько человек до отбоя, а в воскресенье – после обеда до отбоя. Но если строевой смотр был не общебатальонный, а ротный, то отпускали и после завтрака – с прибытием к обеду.

После окончания первого года учёбы, вместо положенных двухнедельных каникул всё училище занималось строительством укрепрайонов, полосы предполья и училось её преодолевать разными способами, включая отработку действий штурмовых групп и отрядов. Даже когда у меня подмышкой появились фурункулы, разошедшееся по правой руке сучье вымя, то меня не освободили ни от работ, ни от занятий и стрельб. И это во время «каникул»!

А зимой 1940 года приехала большая комиссия, больше двадцати генералов, и мы перед ними разыграли штурм этой полосы. Одни оборонялись, а мы наступали на эти дзоты. Генералы посмотрели, устроили разбор, и командиры нам сказали, что мы получили положительную оценку. Так что мы постоянно были заняты, заняты, заняты. И всё время учёбы нам каждый день напоминали, особенно замполит – «Товарищи курсанты, вы готовитесь к войне! Война начнётся вот-вот… Не жалейте сил сейчас, здесь!» Это нам командиры с утра и до вечера прививали, вдалбливали в голову. Чтобы мы чувствовали себя подготовленными, не отлынивали ни от чего. Но там и нельзя было отлынивать. По территории училища одиночное передвижение только бегом или строевым шагом, и никак иначе. Так что лучше пробежать. В такой обстановке на отдых времени почти не оставалось.

Помню только, что 1-го мая 1940 года после общегородской демонстрации, чистки оружия и обеда, мы всем училищем, вышли в горы без выкладки, налегке. Там было организовано что-то вроде спортивного праздника: игры, борьба, бег и т.п. Запомнилось, что тогда курсант пулемётной роты Туриев – осетин огромного роста и атлетического телосложения, который по тревоге всегда хватал станковый пулемёт «максим», как он стоит в пирамиде, в сборе, вешал его себе на плечи и до первого привала, 7-8 километров, бежал с ним, поборол начальника нашего училища генерала Сорокина. А ведь тот сам был богатырь и занимал 2-е место по борьбе в первенстве Северо-Кавказского округа. Смеялись все, в том числе и сам Сорокин.

А по воскресеньям или сам начальник училища или его заместитель по учебной части – полковник Орбет проводили строевые смотры. Но Сорокин был настоящий великан, и, показывая пример в выполнении строевых приемов, когда шёл перед училищем строевым шагом, то прямо земля дрожала…

А после обеда проводились лекции по истории войн и военному искусству, которые читали нам командиры рот: капитан Бастанжан и старший лейтенант Войтес, командир батальона капитан Павленко и другие преподаватели. Все они показывали пример выносливости, исполнительности и чёткого несения службы. Уже пожилой полковник Орбет, немец по национальности, в трудном и длительном походе шёл с нами по горам в своей неизменной чёрной бурке пешком, то пропуская шестнадцать рот училища, то забегая вперёд, в голову колонны. Видя его, сухого, жилистого, пожилого человека в своей колонне, нам, молодым, было стыдно проявлять своё малодушие.

Была и специальная горная подготовка. То же самое огневая подготовка. Если человек не приучен стрелять в горах, то он не сможет поразить цель. Там же есть своя специфика и тонкости баллистики нужно знать. Это мы тоже изучали. В том числе и стрельба по воздушным целям. Поначалу снайперское дело не узучали, но после финской войны, когда мы понесли немалые потери от «кукушек», начали изучать основы снайперской стрельбы. Желающие, в том числе я, занимались дополнительно. Стреляли с расстояния 600-800 метров. Мне это пригодилось буквально в первые дни пребывания на фронте. Так что стрелял я отлично. Помню, забавный случай.

В один из воскресных весенних дней 1940 года, будучи дневальным по роте, я до подъёма пошёл в тир с двумя командирами взводов нашей роты. Они взяли меня, чтобы почистить им револьверы, установить мишени. Перед стрельбой я попросил своего командира взвода лейтенанта Салбиева дать и мне попробовать выстрелить. Но он отказал: «Рано ещё тебе стрелять из револьвера!» Другой командир взвода, шутя, сказал ему, что он боится, что я лучше его выстрелю. Взводный был осетин по национальности, горячий парень, его эти слова задели, и он объявил: «Если Туров выстрелит лучше меня - получит увольнение в город! А если хуже – наряд вне очереди!» В итоге, я отстрелялся лучше их обоих, выбив 26 очков из 30. А Салбиев занял почетное 3-е место. Конечно, никакого увольнения я не получил…

Но про своего взводного я могу сказать только самые тёплые слова. Поначалу у меня не всё получалось по физподготовке. Потому что я в техникуме серьёзно учился, и кроме того занимался в шахтинском аэроклубе, так что у меня не было времени заниматься спортом. С утра до вечера сидишь за столом, да ещё эта полуголодная жизнь… Так взводный поднимал нас, человек пять, за 15 минут до общего подъёма и лично с нами занимался на снарядах, тренировал в метании гранат, рукопашным боем. Особенно много занимались штыковым боем. Ещё сильны были традиции царской армии. «Немец штыка боится!» - я часто слышал эту поговорку. Занимались с азартом. Тренировались, разбившись на пары, постигая всякие хитрости, или кололи соломенные чучела. «Коротким коли! Длинным коли!» Только клочья от чучел летели. Кроме того учил преодолевать полосу препятствий, добиваясь от нас автоматизма в выполнении приёмов. Там уже общий подъём, физзарядка, а мы всё занимаемся с ним. И там такие же группы как мы.

Ещё я хочу отметить такой момент. Командный состав жил в городе, в полутора-двух километрах от училища. Но наши молодые командиры приходили в такую рань, еще до подъёма, а уходили только после самоподготовки, перед самым отбоем. И так ежедневно, включая и воскресенье. Это же какую выдержку надо иметь, чтобы каждый божий день всё своё время посвящать нам?!

Что ещё для меня лично характерно. Мы прошли ускоренную программу артиллерийской подготовки, но в начале 1941 года в училище прислали миномёты, и у нас создали два миномётных отделения. Одно – 82-мм миномётов и второе, командиром которого назначили меня – 50-мм миномётов. Правда, никакой инструкции, никакого описания, что это за оружие у нас не было. Но тут с финской войны вернулся артиллерийский полк и там у них оказались миномётчики.

Начальники наши договорились, от них пришёл сержант, показал мне, как наводить, как готовить данные для стрельбы, как опускать мину. И только после этого пришёл листик с описанием миномёта. Вот так я стал командиром миномётного отделения. На занятиях я вместе со всеми, но как тревога, собираю своё отделение – пять человек, на подводу грузим два наших миномёта, и по горам бежим уже как миномётчики.

В один из выходных дней всё училище вывели на стрельбище, где устроили показательные стрельбы. По танкам стреляли из пушек, по пехоте – из пулемётов, из миномётов – по мишеням. Это были первые миномётные стрельбы, которые видели курсанты училища.

Первым стрелял я своими двумя 50-мм миномётами. На поражение цели выделили всего три мины. Стрельба на 800 метров прошла прекрасно - все мишени оказались поражены. После нас отстрелялся расчёт 82-мм миномёта, и тоже успешно.

Но особенно трудно было стрелять после марш-бросков. Все усталые, глаза застилает пот, руки дрожат, а надо поразить цель. В горах же стрелять – совсем не то же самое, что на равнине. Даже отличный стрелок, не зная особенностей баллистики в горах, не выполнит задачу даже на «посредственно». А тут ещё мокрый весь после преодоления водной преграды, противогаз не даёт утереть разъедающий глаза пот, а время обнаружения цели, её выбор, определение расстояния, установка прицела, заряжание и производство выстрела, исчисляется секундами. Так что подготовку в училище мы получили исключительно хорошую, и весьма разнообразную, поэтому многие выпускники получали назначение не только на должности командиров стрелковых взводов, но и командиров взводов связи, противотанковых орудий, миномётных, сапёрных и танковых взводов, а также помощниками начальников штабов. Могу с уверенностью сказать, что как офицер войну я встретил с врагом на равных, а кое в чем немцев и превосходил. Навыки, полученные в училище, помогли мне выжить и пройти всю войну. Хотя имелись и недоработки, которые мы постигали уже в ходе боёв на собственной шкуре… Например, совсем не были готовы к отступлению, оборонительным боям. Рассчитывали на скорую победу, на стремительные танковые и штыковые атаки. А сложилось так, что почти два года пришлось в основном обороняться.

Училище было новое, и первый выпуск у нас состоялся 15-го мая 1941 года. Это был досрочный выпуск. В этот батальон отобрали или тех, кто уже отслужил в армии, или людей с высшим образованием, или тех, кто уже освоил всё. Помню, что среди них оказалось много осетин. Они все физически развиты, некоторые спортсмены, даже кандидаты в мастера спорта. Этот выпуск мы провожали всем училищем.

На митинге, который проводили на станции перед отправкой эшелона, секретарь горкома партии Буйнакска сказал так: «Поздравляю вас, вы – красные офицеры! Вы должны с честью служить», и прочее. Вот тогда я впервые услышал – красные офицеры. Тогда ведь это слово было под запретом, только командир и бойцы.

В этот выпуск попал мой друг Скрябин, мы в одном отделении служили. И вскоре я от него получил письмо: «Мы все попали в Уральский Военный Округ». А недели через две-три получаю новое письмо: «Нас подняли по тревоге, и едем, ну ты понимаешь куда…» Ну а мы же знали, что на западной границе неспокойно и там сосредотачиваются наши войска.

А нас с этого времени выводили уже не только на эти две плановые тревоги в неделю, но комбаты самостоятельно устраивали нам и третью тревогу. Даже по воскресеньям поднимали побатальонно и тренировали, тренировали, тренировали…

В воскресные дни по уставу разрешены увольнения, но либо начальник училища, либо наш командир батальона капитан Павленко занимали нас строевой подготовкой, сколачиванием рот, батальонных колонн. Это коробочка 24 на 24, а в такой длинной шеренге очень тяжело держать равнение и шаг. Тем более у нас был не настоящий плац, а просто ровная площадка. А там же и камни, и рытвины с колдобинами.

Я шёл на правом фланге, но в последней шеренге. И когда через полтора-два часа объявлялся перерыв, всем дают отдохнуть, а первую и последнюю шеренгу оставляют и тренируют отдельно. Это было очень тяжело…

А после обеда Павленко, как правило, приходил и читал лекции по истории военного искусства. И так все воскресенья, никакого отдыха, никаких поблажек... Но я благодарен Павленко за то, что он учил мыслить не категориями курсанта, а прививал мышление командира. Как нужно думать, выстраивать планы. Как раз перед финской войной он окончил академию, и говорил нам постоянно: «Вы не только военачальники будущие, нет! Вы готовьте себя и как государственного деятеля и политического. Развивайте своё мышление! Думайте! Осмысливайте!» И часто я слышал от него такие слова – «Руководить – значит, предвидеть!» Это совершенно точно сказано. Потом я на собственно опыте убедился, прежде чем отдать приказ, надо всё хорошо обдумать. Нужно предвидеть, к чему это приведет впоследствии. Вот за эту школу я особенно благодарен нашему комбату.

- Помните, как узнали о начале войны?

- Где-то в начале июня училище вывели в летние лагеря. Это в горах, километрах в двенадцати от города. А я участвовал в драмкружке, и на десять часов утра воскресенья была назначена репетиция. И мы, нас была группа человек в пятнадцать, с утра поднялись, и с разрешения командира пошли в Буйнакск.

Приходим к дому Красной Армии, а он закрыт и никого нет. Подождали нашу руководительницу, её нет. Один из нас побежал к ней на квартиру, узнать, почему она опаздывает. Через некоторое прибегает обратно: «Война началась! Она не придёт, плачет, у неё муж на западной границе…» И мы бегом в лагерь.

Прибегаем, а там уже всё училище построено, и митинг начался. Тут нам объявили, что началась война… Вот с этого момента мы уже не знали ни минуты передышки. Ни «мёртвого часа», ничего. Только занятия, занятия, и везде и всюду бегом, бегом, бегом…

В первые же дни войны при училище сформировали один батальон из призванных секретарей райкомов ВКП(б), завотделами и инструкторов райкомов и горкомов, начальников политотделов МТС и других партийных работников. Пройдя ускоренную военную подготовку, они должны были уйти политработниками в полки, дивизии, корпуса и армии.

В этот отдельный батальон командный состав назначили с нашего училища, а младший командный состав – сержантов, набрали из курсантов. Устроили нам своеобразную стажировку. Я получил в подчинение отделение из 12 человек. Но с ними мы занимались только по девять часов вместо 12 часов в училище. Марш-бросков не было, а самые дальние выходы не превышали и 10 километров. Для нас – курсантов, по сравнению с занятиями в училище, это был отдых, а вот для наших подчинённых...

Все они были люди солидные, с брюшками, и довольно солидными, в возрасте 30-40 лет. Учить их приходилось всему: и как идти в строю, и как стоять в нём, и как надеть сапоги, наматывать портянки. А учить перебежкам, переползаниям, окапыванию и стрельбе. Это был не просто «сырой материал», нет, это был не служивший в армии, физически не подготовленный контингент. Даже долго ходить они не могли. Но при этом первое время они нас пытались игнорировать, признавая за власть только комиссара батальона. Ежедневно пачками ему писали жалобы на требовательность командиров, на их действия. На что он им вечерами, добродушно посмеиваясь, вежливо объяснял, что в армии на требовательность командира не жалуются. Что на фронте может быть ещё тяжелее.

С особым удовольствием я проводил обучение стрельбе. Брал малокалиберную винтовку, патроны к ней, и уводил своё отделение в горы. Для начала, показывая, как нужно стрелять, я с 25 метров стрелял в карандаш. Карандаш оказался перебит точно посередине. Потом воткнул карандаш в бруствер, чтобы виден был только его торец. После выстрела подвёл отделение, карандаш оказался расщеплённым. Всё объяснил, показал, но, к сожалению, пробоин в мишенях почти не находил. А нам объявили, что через две недели будет проведена проверка, и по результатам её станут судить о нашей курсантской работе. Способны ли мы командовать людьми. И мы, конечно, страшно переживали за своих подчинённых, как нам казалось, нескладных, несообразительных «недотёп».

Действительно, после 12 дней началась проверка подготовки политбойцов по всем дисциплинам. Пошли мы и на стрельбище. Началась стрельба из боевой винтовки на 100 метров по выполнению I-го упражнения. Это значит, мишень – грудная. Зная, кто как у меня стреляет, я в первую тройку, стреляли по три человека, отобрал самых слабых. Которые никак не могли попасть в мишень

А сам с малокалиберной винтовкой отошёл метров на двадцать левее огневых позиций и быстро по всем трём мишеням произвёл по одному, два и три выстрела. И когда с командиром роты, проводившим стрельбы, подошли к мишеням, то на мишенях оказались пробоины по количеству произведённых мною выстрелов. И оценки получены соответственно: «посредственно», «хорошо» и «отлично». Таким же образом прошла ещё одна моя тройка бойцов и легла третья. Но это были уже более подготовленные стрелки, поэтому я выстрелил всего по разу во все мишени. Для страховки. Когда же подошли проверять, то на одной мишени оказалось четыре пробоины...

Командир роты долго смотрел, изучал мишень, потом повернулся ко мне: «Где малокалиберная винтовка?» И не ожидая ответа, показывая на пробоины предыдущие, маленькие, по сравнению с новыми – большими, спросил: «Это твоя работа?! Немедленно принести малокалиберную винтовку!» Последняя, четвёртая тройка стреляла уже без моего участия...

Какое-то время ещё пробыли в лагерях, а уже в июле, когда я дежурил в штабе училища, узнал там, что один капитан поехал вместе с начальником училища подписывать документы на нас. Об окончании училища. А до этого сдавали государственные экзамены. К нам приезжал генерал-майор Орлов, который возглавлял экзаменационную комиссию. Небольшого роста, полненький такой.

Госэкзамены сдавали по двум-трём предметам в один день, и времени на подготовку не отводилось, да его просто не могло быть. Особенно волновались, сдавая тактику, огневую и физическую подготовку, немецкий язык, т.к. если по этим предметам курсант получал ниже «четвёрки», то он из училища не выпускался. А курсантам, получившим «тройки» по другим предметам, присваивали званиемладшего лейтенанта.В итоге из нашего батальона несколько человек получили звание младшего лейтенанта, а трое училище не окончили. У всех у них нелады или с рукопашным боем или физподготовкой. Причём, они уже до этого солдатами послужили в армии и всё равно не смогли сдать. Вот так я узнал, что нас вот-вот выпустят. Когда начальник училища вернулся, пошли разговоры, что за наш выпуск его наградили именным пистолетом. Говорили даже, что серебряным, но я не видел.

20-го июля на торжественном построении зачитали приказ о присвоении воинских званий и в этот же день стали сдавать свои учебные принадлежности и получать новое обмундирование. Ещё в феврале-марте со всех курсантов нашего потока в ателье сняли мерки на пошив обмундирования, и форма была уже готова. Шинели, плащи, гимнастёрки, брюки, пилотки, нательное бельё, снаряжение: полевая сумка, планшетка, кобура, командирский ремень со звездой, портупея, всё это было заранее разложено для каждого. Только хромовые сапоги пришлось примерять. Нам устроили прощальный ужин, а утром следующего дня на привокзальной площади перед отправкой состоялся митинг, на котором командование училища и руководство города напутствовало нас.

- А после войны хоть кого-то из курсантов встречали?

- На встрече в честь 35-летия нашего выпуска, нас собрали в Буйнакске. Там я встретил командира нашей 1-й ротыВойтеса. Эстонец что ли, очень требовательный. Он уже был в годах, и приехал со своей дочкой. Встретил и начальника строевого отдела училища. Ему оторвало ноги ещё в боях на острове Хасан, и он уже безногим служил в нашем училище.

А из курсантов нашей роты я встретил только двоих… Как их звали уже не вспомню. Один высокий такой парень, красивый, а другой наоборот, небольшого роста. Он рассказал, что всю войну был переводчиком с немецкого. Недаром мы так добросовестно изучали язык. Допрос военнопленного все знали назубок.
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 1 comment