ilya_prosto (ilya_prosto) wrote,
ilya_prosto
ilya_prosto

Categories:

Я был рабочим Революции. Воспоминания рабочих Петербурга, часть 2.2



Начало в части 2.

Наша администрация и условия труда

Ткацкий корпус состоит из четырёх этажей: трёх старых и одного нового. Во всех этажах у окон без верхней одежды невозможно работать — страшно дует: рамы гнилые, стёкол много перебитых, а которые уцелели, то без замазки. На просьбу вставить стёкла, говорят: «Сейчас придут», но до сих пор ещё никто не приходит. В стригальной, в ворсовальной и в парильне, где масса пыли, нет ни одного вентилятора. Духота и пыль невыносимы. В печатной днём с огнём работают, а в красильне, в спиртовой и в запарке страшные пары и жарища, так что в паре ничего не видно; и нет даже дверей, которые хорошо бы затворялись. Ватерклозеты содержатся скверно; нельзя взойти в них — сверху на голову через плохие полы льётся жидкость.

Обращаются с нами тоже хорошо! Наша администрация так забила рабочих, так лишила их всякого сознания и способности видеть, как она их обирает, что перестала совершенно считаться с их чувствами и желаниями и заставляет работать их задаром. Управляющий гордится такими успехами своей деятельности; он знает хорошо, что, как бы он ни отступал от всех правил, ему ответят: «Как вашей милости будет угодно» или «Как люди, так и я»; и от работы не откажутся. Поэтому, не обращая внимания на рабочих и говоря — «они могут», он дерёт с них две шкуры. Где нужны особые рабочие, там у него сделают те, до которых и не касается эта работа и у которых своего дела по горло. Например, калландрищики носят товар из одного корпуса в другой минут пять до звонка, а иногда и в самый звонок; когда идут на работу мимо белильного корпуса, их подмастерье заставляет захватить по ролику. Рабочих стригальной мастерской заставляют носить товар с ткацкой и разборной. Такие работы на других фабриках исполняются особыми рабочими за особую плату. Прачек, горничных он берёт на «время» с работы и платить им из общей заработной суммы, уменьшая тем выработку остальных. Ловко пользуются и сверхурочными работами, или, как здесь называется, «работой на шабаш»; согласия на это не спрашивается, а просто объявляется: «Сегодня на шабаш»; причём иногда даже объявляют перед самым уходом с работы: рабочие, надеявшиеся прийти домой в обыкновенное время и не взявшие с собой закусить, должны — усталые и голодные, обязательно работать; сколько бы они ни протестовали, всё будет бесполезно, и, кроме толчка от управляющего, или обещания расчёта, или, — по меньшей мере, штрафа, ничего не получишь. Даже беременность не принимается во внимание: как-то в субботу одна женщина пошла отпрашиваться; её не пустили, а она в воскресенье родила.




Не лучше дело обстоит дело с платежом. Обыкновенная (сдельная) работа считается по расценку за кусок, а сверхурочная ставится за час по 0,5 копейки с рубля жалованья в полмесяца, и эта сумма отчисляется с общей суммы…

* Это делается так: например, за полмесяца рабочий заработает 7 рублей; за это время ему пришлось работать на шабаш 6 часов; вот ему и пишут в книжке: за работу 6 рублей 80 копеек; на шабаш: 20 копеек (0,5х6х7).

…Часто бывает, что рабочие сами записывают сработанный товар, и полученная ими цифра больше той, которая поставлена в книжке. Так, например, по счёту рабочих товару вышло 40 000 кусков, а если разделить выставленную в книжках сумму на расценок, то выйдет только 35-38 тысяч. Пойдут справляться, почему им платят меньше, чем они сработали? Говорят, что подсчитано товару не по выходу товара из каждой мастерской, а по выпуску товара в продажу. Понятно, это для рабочих очень невыгодно, так как часто товар в мастерской готов, но в продажу он поступить не может; он лежит тут же в мастерской, а за него не платят. На основании каких законов это делается, неизвестно, и даже неизвестна никогда цифра выхода товара по их выпускной книге: так что и проверить её нельзя — верна ли она или только приблизительна. Должно быть, верна, — как-то недавно оказалось, что они даже вместо обязательной нормы в 66 аршин считают некоторые сорта по 80 аршин в куске. Часто на шабаш заставляют делать то, о чём в расценке не упомянуто, например, перекладывать и считать товар, мыть пол, окна и прочее; так что работают даром. Большею частью бывает, что на шабаш сработают очень мало, и если высчитать по расценку, то сумма окажется меньше той, которая поставлена в книжке, — значит, за сверхурочную уплатили деньгами, заработанными в обыкновенное время, или, говоря проще, — ничего не заплатили…

* Например, за 100 сработанных кусков получили 6 рублей; на шабаш работало 20 человек; сработали 150 кусков в 2 часа; зарботали все 90 копеек; каждый 4,5 копейки; в книжке же стоит за это 7 копеек. Откуда взялись они? А их получили, умножив часы на полкопейки с рубля.

…А те, которые не работали на шабаш, даже своей заработной суммы не получают; с них высчитывают по 0,5 копейки с рубля. Так что высчитают не столько, сколько они не заработали, а сколько поставлено другим на шабаш, т.к. они получают только (7 рублей 20 копеек) 6 рублей 80 копеек, а не 6 рублей 87 копеек. Притом сверхурочную работу следует считать отдельно и платить за неё полуторную плату, как платится за сверхурочную подённую, а они рассчитывают, как за обыкновенную.

За товар, сработанный длиннее нормы, платы не полагается.

Заставляют работать узкий товар на широких станках, за что по табели полагается платить за каждые два вершка «за промет челнока» 5% на заработанный рубль, но платят меньше, удерживая даже копейки. Притом, чтобы получить эти деньги, нужно настоятельно требовать, иначе деньги остаются в кармашке фабриканта.

Товар, сработанный ткачами, ежедневно не записывается в его книжку, и ткач узнаёт свою выработку только через три недели, когда проверить уже нельзя. Если он видит, что ему записали меньше, то доказать уж это нечем, и когда он придёт заявлять в контору, то конторщики, или, как их здесь называют, «оптичники», дают всегда один ответ: «Некогда, приходи завтра». При сдаче товара задерживают подолгу, так как приемщики безграмотные и писать не умеют. Если ткачи начинают обижаться, что мало заработали, то им советуют побольше постараться.

Интерьер Даниловской мануфактуры


Паль своей пряжи не имеет (он начал строить прядильню только в последнее время), а покупает её у разных фабрикантов, но по своей привычке денег не любит платить. Продавцы, не получая денег, сперва сбывают гнилую пряжу, а потом совершенно прекращают доставку. Ткачам бывает нечего работать, и станки стоят, но за простой не платят (задерживает Паль деньги не только за пряжу, но и за уголь, краски, и прочие материалы).

Ночным ткачам полагается по табели платить больше, чем денным, на 30%, но платится только от 16% до 22%.

На катушках раньше работали от 6 до 7 часов, теперь сбавили расценок и заставляют работать ежедневно от 6 часов утра и до 9 часов вечера; таким образом, заработок остался прежний.

Продевальщицы, вопреки запрету работать женщинам между 10 часами вечера и 4 часами утра, принуждены являться на работу в 2:30 часа утра.

Паровая машина (двигатель) ломается ежедневно, и за простой станков не платят. Или же рабочим приходится работать вручную , что, конечно, труднее, а получают за это время меньше, так как выход товара тоже меньше. Починить машины сразу не могут, так как механики дело твёрдо знают — только по части выгрузки угля. Так называемый «маленький механик», Василий Андреевич Брейтвейт, ходит вечно пьяный и вечно ругается, а не дождёшься от него, когда машину починит.

Мастера и разные начальники один другого лучше. Мастер Афанасий Емельянович Ермаков ставит на хорошие станки с выгодной заправкой только своих земляков, которые привозят ему из деревни поклоны от сватов и десятка два яиц да маслица криночку.

Мастер Карл Рохлиц дело не знает совершенно и груб до безобразия. Фишер не отстаёт от него; толкает в шею женщина за то, что у них во время питья чая останавливаются станки. Мастер Роман Ефимов делает безнравственные предложения девушкам и женщинам.

Рабочие с расчётными книжками, слайд из диафильма о Морозовской стачке 1885 года. Сцена из повседневной жизни рабочих на фабрике.


Аршинник Иван Иванович приписывает меру тем девушкам и женщинам, которых хочет сделать своими любовницами, и мужчинам, которые дают ему на «сороковку», и убавляет меру у новеньких ткачей.

Ночной размеряльщик, Иван Антонов, «рыжий», любит сорвать, особенно с новеньких, на «сороковку», обещая пропустить брак.

Браковщик Егор Авдеевич с женщинами обращается самым бесстыдным образом, ругая их самыми отборными ругательствами. Причём упрекает всех девушек без разбора в неприличном поведении.

Но особенно хорош наш управляющий Шабловский. Хотя он и с высшим образованием, но дерзости, нахальству, а особенно ругани у него извозчик может поучиться. Приходит, например, в секретную рабочий и излагает свою просьбу попросту, как умеет; Шабловский начинает насмехаться над его манерой выражаться; рабочий не понимает, почему над ним смеются, и теряется; этим Шабловский пользуется, особенно в тех случаях, когда требование рабочего ему не нравится, хотя он и видит, что оно законно; тогда он выпускает весь свой запас пошлости и прибауток, подправленных отборной руганью; и рабочий уходит ни с чем. Или если какая-нибудь женщина, не зная его, подойдёт к нему близко (так как он всё переспрашивает, и она думает, что он плохо слышит), то он сейчас же закричит: «Подальше, подальше!». Та струсит и не знает уж, что говорить. Дерзок он на слова, дерзко и на руку: любит драться, давать толчки и толкаться коленом. Однажды так толкнул одного рабочего, что тот летел аршина два и чуть-чуть не попал на привод машины. Никаких заявлений о том, что рабочие тоже люди, что они могут уставать, голодать, хворать, он не принимает.

Слайд из диафильма про Морозовскую стачку ткачей 1885 года. Сцена спора управляющего персонала с рабочими.


Хорош у управляющего и помощник по управлению, отметчик Пантелей Монов, которого здесь зовут «молоканом» и у которого такое лицо, что всякий, даже не зная его, скажет, что это, должно быть, большой негодяй. Это бывший рабочий, выслужившийся через разные сплетни в отметчики; теперь дерёт кожу со своих бывших товарищей, донося о каждом пустяке управляющему, и всегда выставляет дело в таком виде, что тот штрафует невинного. Например, прошлым годом одна девушка сидела у запарки и пела песни. Отметчик услыхал, и она получила штраф. Чтобы штрафовать, он переводит часы. Ему поручено подсчитывать жалованье, и он врёт так немилосердно, что даже рабочие замечают и ходят к нему каждую получку за исправлениями. Через него народ поступает на фабрику, и он предпочитает того, кто ему ниже поклонится или назовёт его «господин отметчик» или «господин мастер», что он очень любит.

Подмастерья здесь народ всё теплый и угощенья любит. хорош очень у нас в заварке Павел Егорыч. Как только рабочий поступит к нему, он просит привальную и не отступит, пока тот не купит ему водки; потом начинает брать «в долг» без отдачи. На это у него нахальства хватает, а нет смелости сказать, что его рабочие получают всех меньше, а работа трудная; да ещё задаром заставляет работать товар цвета кардинал, подкладку да перемывку, что совсем в расценке не упомянуто. В последнее время его стали часто поколачивать, и он выпросил угол в кухне в доме «мастеров», который находится в черте фабрики; да, наверное, это его не спасёт; ведь можно и на фабричном дворе поколотить; углов тёмных у нас много.

Наше начальство всякие сборы на голодающих и на больных товарищей запрещает, а требует «дополнять» сумму, затраченную на постановку иконостаса и на выпивку по этому случаю мастерам и комплектным; кто же на иконостас с водкой не пришлёт, то о нём докладывается в контору как о «неблагонадёжном».

Вот такая у нас администрация и такие их порядки!

Больница

Хорош порядок и в больнице! При фабрике существует приемный покой и аптека. Заведует ими женщина-врач Базилевская. Лечение её, вообще, рабочие не хвалят. Но очень недовольны её безучастным, бессердечным отношением к рабочим. Наша докторша ни за что не пойдёт к больному ночью без конторской записки. А где же её взять ночью?! Если же захворает жена рабочего, Базилевская и совсем не пойдёт. «Не полагается», — заявляет.

Пример, как выглядела могла выглядеть заводская больница.


В ноябре

Палевские рабочие, выведенные из терпения всеми несправедливостями и грабительством хозяина и его присных, решили требовать свои права. От «Союза борьбы за освобождение рабочего класса» были напечатаны листки с требованиями и пущены в народ, по рукам. На другой день был праздник Введения, отменённый законом 2 июня. Получка была раньше назначена на Введение, но Паль, зная, что Введение работать не будут, и боясь разозлить сильнее рабочих, струсил и назначил получку на 20-е. В ткацкой получку выдавали с 5, а в ситцевой с 7 часов вечера. Народ читал прокламации с утра жадно, вырывая друг у друга даже половинки листков. Как только часть денных ткачей получила деньги, так стали уходить из фабрики, не дожидаясь смены. Когда об этом узнали в конторе, то Н.К. Паль, племянник К.Я. Паля, перестал выдавать деньги, весь затрясся и стал бегать по фабрике, ворочая по сторонам свой единственный нахальный глаз. Управляющего ткацким отделением Глазуса тоже забила лихорадка, и он не мог правильно выдавать деньги, стал путаться; кому даст меньше, кому больше. По фабрике расставили конторщиков и мастеров, но денные всё же уходили этаж за этажом. Ночные пришли, деньги получили, но за работу не стали приниматься, а оставались на фабрике до 9 часов вечера. Раздавшийся призывный знак «у-у» заставил их выйти. На дворе прокричали «ура» и разошлись. Вечером позже появилась полиция.

Картина «Совещание рабочих перед Морозовской стачкой»



21 ноября на фабрику никто не вышел, кроме, нескольких подлых трусов из ситцевой. В понедельник 23-го, на работу вышли все. Тогда явилась опять полиция: несколько человек околоточных надзирателей с приставом во главе; им Паль отвёл подходящее место: он их поставил за конюшней, где они продежурили несколько часов (скотам — скотское место!). Паль и его управляющие рассвирепели и разочли несколько рабочих. Но всё же должны были удовлетворить хоть некоторые требования: так, стали выдавать ткачам плату за простой, хотя и слишком малую, которой они, конечно, недовольны.

Сначала мы думали продолжать стачку, но потом решили отложить до весны, чтобы с новыми силами дружно добиваться своих прав.

Стачка в декабре

На фабрике К.Я. Паля в ноябре месяце были новые притеснения рабочих — основы и сорта стали давать очень плохие, меру пустили длиннее обыкновенного, а с 20 ноября с некоторых сортов сделали значительную сбавку. Таким поступком со стороны фабриканта рабочие были выведены из терпения; в ночь на 14 декабря они решили прекратить работу и предъявить свои требования. Для разбирательства дела был приглашён управляющий Глазус. Рабочие подступили к управляющему и указали на неправильности и притеснения, которые приходится терпеть со стороны фабриканта, а также потребовали повышения расценки на 10%. В это время не замедлил явиться шпион Кузюткин и, став позади толпы, стал подстрекать ткачей, чтобы те требовали смены шлифовального мастера, говоря, что это он во всём виноват. (Кузюткин был записан в очередь поступить в шлифовальню, но мастер, зная его подлые штуки, не ставил его). Потом Кузюткин сошёл в нижний этаж и опять стал посылать ткачей, чтобы те шли и просили сменить шлифовального мастера. Тогда один ткач взял Кузюткина за руку и стал звать к управляющему, чтобы он шёл и говорил бы сам с ним. Кузюткин оттолкнул ткача и, выхватив из кармана финский нож, нанёс ему две опасные раны — одну в бок, а вторую в руку. Ткач, обливаясь кровью, побежал во второй этаж к управляющему, который объяснялся в это время с рабочими. Ткачи, увидев его окровавленного и узнав, в чём дело, все бросились вниз с криком: «Ловите Кузюткина!.. Предатель Кузюткин!.. Шпион!.. Смерть ему…» и т.д. Но Кузюткин в это время успел выбежать и скрыться под охрану полиции. Рабочие вышли за ворота и сговорились на работу не ходить до тех пор, пока не отстоят свои требования; а потом бросились в красильню и остановили там работу, причём побито было несколько стёкол. Затем все стали расходиться по домам.



На другой день рабочие собрались на углу Смоленского переулка, чтобы вызвать хозяина и с ним говорить. Но полиция стала разгонять толпу; вскоре подъехали конные жандармы, и всех рабочих погнали по Смоленскому переулку. Рабочие бежали, как от чумы, спотыкались и падали. А господин околоточный 2-го околотка Шлиссельбургского участка постарался пустить в ход кулаки, бежал за рабочими, бил их в шею и кричал: «Ах вы, негодная скотина! А, вы бунтоваться… Я на всех вас управу найду, на каторге сгною!..» и т.д., прибавляя разные ругательства и угрозы.

После этого ткачи собрались в другом месте и решили: никому на работу не выходить. Так и сделали. На третий день стачки было вывешено объявление от градоначальника, чтобы все ткачи шли на работу 17 декабря; кто же не выйдет, тому будет 18 декабря выдан полный расчёт и поступлено, как с нарушителями порядка.

Рабочие с гневом смотрели на это объявление и в душе посылали проклятие градоначальнику. В этот день стачечники тоже собирались толпами, но полиция разгоняла их и производила аресты; ночью же жандармы ходили по квартирам и арестовали несколько человек. На четвертый день стачки было объявлено ткачам, которые живут в хозяйских домах (около 300 человек), что если они не выйдут на работу, то чтобы выбирались вон из квартир. Ткачи не послушались этого приказания и на работу идти не хотели. Тогда управляющий этими домами — крестьянин Фёдоров, взяв дворников (да ещё к ним присоединился подмастерье Быков, который тоже любит покляузничать в конторе), стал ходить по квартирам и гнать ткачей на работу. В 10 часов вечера несколько хозяйских приверженцев вышли на работу, чтобы этим выхвалиться перед хозяином и чтоб их поставили на выгодные работы. Конечно, это было им обещано (хотя не исполнено). Вслед за ними дневная смена тоже вышла на работу, а затем и ночная; с 18 числа фабрика начала работать.

Дело наше, таким образом, проиграно, но в этом не нужно раскаиваться. Мы знаем, в чём ошиблись, и надеемся, что в следующий раз не ошибёмся. Нужно помнить слова Петра I: «Может быть, ещё не раз побьют нас шведы, но мы научимся от них, как побивать их».

Товарищи! Наши хозяева грабят нас самым возмутительным образом. Посудите сами.

Работать приходится обыкновенно около 12 часов; а если прибавить обед — 1 час да время, нужное на то, чтобы пройти с квартиры до фабрики да вечером обратно, то получается все 13 часов. Да часто приходится работать «на шабаш». Выйдут все 14-15 часов. И так мы работаем изо дня в день — месяцы, годы, всю нашу жизнь. 13-15 часов работы ежедневно на хозяина — это составит больше половины нашей жизни, проведённой в работе на хозяина; больше половины нашей жизни, товарищи, мы мучаемся в пыли, в духоте, в скверном воздухе, для того чтоб наши хозяева могли жить во всю ширь, пить шампанское, ездить по балам и маскарадам, держать дюжинами любовниц…

Мы отдаём нашим хозяевам за грошовую плату, которую притом всячески урезывают, не только наш труд, мы отдаём им наше здоровье. Кто из вас, товарищи, видел ткача здоровым после 3-4 лет работы на фабрике? А мы работаем на ней не по 3-4 года.

Рабочий барак, в котором проживали трудящиеся на фабриках


Наградой за наш каторжный труд является только отборная ругань да грязные предложения девушкам со стороны мастеров.

Товарищи! Наши хозяева и их прихвостни — мастера и управляющий — нахальны и грубы только до тех пор, пока мы стоим разрозненно, пока мы заботимся каждый о себе только. Когда в декабре мы бросили дружно работу, наших хозяев забила лихорадка от трусости и от боязни потерпеть убытки; хозяева потеряют много, если фабрика станет. От дружных действий мы только выиграли. На каждое наше дружное, единодушное требование хозяева должны будут ответить уступкой. Шаг за шагом мы заставим хозяев сократить рабочий день, повысить плату, заставим аккуратно платить без мошенничества за всю работу, заставим хозяев исполнять предписания закона.

Дружно же за дело, товарищи! Подготовляйте неопытных товарищей, объединяйтесь, чтобы новая борьба с хозяевами не застала нас врасплох, разрозненными, а, наоборот, чтоб мы вступили в борьбу объединённые.

Передача требований рабочих к фабриканту.


Требования:

1) Уменьшение рабочего дня.

2) Увеличение расценков; в особенности так называемым месячникам. (Получают женщины 7-8 рублей, мужчины 13 рублей 50 копеек — 14 рублей).

3) Отмена сверхурочной работы во всех случаях, кроме тех, которые зависят от технических причин; но их не должно быть более 52 часов в год; причём за них должна быть полуторная плата, как за поденную, так и за сдельную.

4) Обязать фабричных инспекторов обходить все мастерские раз в неделю.

5) Устройство вентиляторов и на машинах футляров.

6) Проверка самими рабочими суммы сдельного заработка и вывешивание ежедневных и месячных подробных табелей.

7) Чтобы плата была за товар, сданный из каждой мастерской, а не за поступивший в продажу.

8) Введение на казённых заводах и фабриках фабричной инспекции.

9) Обязательное введение в табель всех отнятых законом 2 июля праздников.

10) Обеспечение рабочих на случай безработицы.

11) Беспрепятственное устройство на всех фабриках общественных лавок.

12) Выдача жалованья во время работ.

Продолжение в части 3, прокламация Ивана Кейзера "Братцы-товарищи!"
Tags: Российская империя, коммунизм, марксизм, рабочие, революция
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments