Category: образование

Почему фашистские идеи популярны у современных «творцов»?



Тут хочется пояснить про то, откуда (возможно) берётся у творческой интеллигенции такое презрительное отношение к творчеству людей не из их круга.

Впервые я столкнулся с тезисами об изначальной талантливости одних учеников и других ещё в 7 классе, при посещении кружка живописи и рисунка. Старый (80+ лет) препод частенько комментировал работы учеников с лучшими результатами: «Учитесь у талантливых» и т.д. Естественно, я не мог не узнать почему не заходит речь о труде, о преодолении проблем с техникой, например. Ответ был примерно таков: «Таланту труд помогает раскрыться, а если его нет, то выйдет макулатура».

Затем был вступительный экзамен в вуз по композиции: нужно было собрать из отдельных геометрических фигур целостный образ. Я справился благодаря паре лет тренировок по компоновке натюрморта из разбросанных предметов — одно из испытаний при поступлении на архитектора, моё любимое упражнение...

Collapse )

Разбор ознакомительного фрагмента из книги А. Шафран «Государство чести. Монархия — будущее России»

Листая утром Твиттер, наткнулся на вот такую рекламку. Гаспарян, член Центрального совета РВИО, организатор «Белого дела», ретвитнул приглашение на презентацию книги радиоведущей Анны Шафран «Государство чести. Монархия — будущее России».





К сожалению, я не успеваю попасть на презентацию, поэтому ограничусь впечатлениями от ознакомительного фрагмента, выложенного в интернет. Разделю их на методические и смысловые.

Collapse )

Марш на 20 километров. Личный эксперимент.



С 10 апреля каждую неделю я хожу с рюкзаком весом 15 кг на расстояния 9.3 км. Сегодня же было иначе. Любопытство разобрало, форма набрана хорошая, и я махнул 20.1 км. Прошёл за 3 часа 35 минут, средняя скорость 5.7-5.8 км/ч. Потратил около 1100 ккалорий.
Было очень тяжело.

Шёл я неспроста, это был эксперимент. В материалах о Великой Отечественной войне дистанция марша в 20 км встречается постоянно.

Вот фрагмент из книги Игоря Небольсина "Первая из Гвардейских" о боевом пути 1-й гвардейской танковой армии. О подготовке войск к Курской битве:
> Большое внимание было уделено также выработке у командиров и бойцов выносливости, а также действиям, требующим большого физического напряжения. С этой целью во всех частях, помимо ежедневной физической подготовки, главным образом по преодолению штурмовых городков, проводились марш-броски до 20 км с полной выкладкой.

Вот фрагмент воспоминаний разведчика Мстислава Иванова:
> ...Я физически был крепкий. У нас от роты надо было отправить взвод на соревнования — с полной выкладкой 20 километров. Мы заняли первое место! Нас потом хорошо покормили. Все равно не хватало — такая страшная физическая нагрузка.

Не смог, к сожалению, найти ещё одни воспоминания пехотного офицера, который проходил подготовку в горнострелковом училище в конце 1930-х. Каждый понедельник они ходили марш на 20 км по горам с полной выкладкой.

Я всё это к чему? Вот вам пример того, как можно постигать историю через тело, а не только через учебники и другие познавательные материалы. Жаль, что ДОСААФ пребывает в состоянии умеренного развала, а нормы ГТО занижены относительно 1930-х годов. Понимание того, что свалилось на солдат и офицеров в Великую Отечественную, приходит через примерку на себя их нормативов по физической подготовке. Можно смело советовать молодым (и не только) парням, которые ёрничают на тему "деды воевали", начать ходить пешие марши. Через ноги мысль о том, как тяжко воевали придёт уже через 7-8 пройденных километров.

Образование на Кубе

Оригинал взят у kua1102 в Образование на Кубе

Сегодня мы поговорим об образовании на Кубе. В настоящее время Куба занимает лидирующее место по показателям уровня образования не только среди стран Латинской Америки, но и среди развитых государств.
Collapse )
Collapse )
При использовании этого материала прошу давать ссылку на мой сайт.
Записки о героях, несправедливо забытых, и моем к ним отношении

Про Энгельгардта, образцового помещика

http://expert.ru/expert/2011/30/obraztsovyij-hozyain/ - тут с картинками

Помещик Энгельгардт, создав эффективное капиталистическое хозяйство в своем поместье, отверг этот путь развития для российской деревни.

В 1870–1880-х годах в Батищеве, имении Александра Николаевича Энгельгардта, был проведен эксперимент, в ходе которого проявились чуть ли не все основные проблемы сельского хозяйства пореформенной России. Сейчас, задним числом, кажется, что в «батищевском деле», как называл свой эксперимент сам Энгельгардт, угадывается ее трагическая судьба ближайшего будущего — начала XX века.

Сам экспериментатор был человеком в высшей степени незаурядным; оттиск его яркой личности сохраняло все, к чему он прикладывал руку. Александр Энгельгардт, потомственный дворянин Смоленской губернии, родился в 1832 году. Еще в Михайловском артиллерийском училище, получая военное образование, он заинтересовался химией, прежде всего как наукой практической, утилитарной. Совсем молодым человеком он вместе с профессором Н. Н. Соколовым создал первую в России частную химическую лабораторию и стал издателем первого профессионального химического журнала. Научные труды талантливого самоучки быстро выдвинули его в первые ряды русских ученых-химиков. Кроме того, он преподавал в Петербургском земледельческом институте.

В 1866 году, выйдя в отставку, Энгельгардт целиком переключился на преподавательскую работу, и вскоре к ней прибавились серьезные административные обязанности — он стал деканом Земледельческого института. Судя по воспоминаниям современников, деятельность Энгельгардта как педагога и организатора производила впечатление феерическое. Земледельческий институт, до того весьма скромное учебное заведение, приобрел небывалую популярность: молодежь «хлынула туда неожиданным приливом». Институтская лаборатория, любимое детище декана, считалась лучшей в Петербурге; публичные лекции и опыты, проводимые Энгельгардтом, собирали огромное количество вольнослушателей. В истории института это время — конец 1860-х — так и осталось «эпохой Энгельгардта».

Однако кончилось все печально. В 1870 году Энгельгардт был отстранен от должности и выслан из Петербурга с предоставлением права «самому избрать себе место жительства, за исключением столиц, столичных городов и губерний, где находятся университеты». Не вдаваясь в подробности предъявленных Энгельгардту обвинений, отметим, что его наказали за живое отношение к делу, неприятие формально-канцелярского порядка. Прекрасно понимая специфику студенчества как особой социальной общности, Энгельгардт всячески поддерживал его корпоративный дух. С легкой руки декана и под его деликатным контролем в институте появились созданные на общественных началах касса взаимопомощи, столовая, библиотека. Он покровительствовал и возникшему в институте студенческому клубу, в котором публично обсуждались самые животрепещущие вопросы. Все это шло вразрез с установками правительства, отрицавшего корпоративность студентов в принципе, трактовавшего их исключительно как «учащиеся единицы» и предъявлявшего к педагогам примерно такие же требования, как к городовым: прежде всего — обеспечивать порядок.

То, что пришлось пережить Энгельгардту, иначе как катастрофой не назовешь. Однако сам он воспринял происшедшее как хороший повод для того, чтобы испробовать новый вид деятельности. Позже он признавался: в разгар научной и педагогической работы его все больше тянуло проверить свои силы и знания на практике — в деревне, там, где, по его убеждению, решалась судьба России. И вот такой подарок от властей…

У Энгельгардта имелось Батищево — разоренное имение, незадолго до этих событий полученное им по наследству. Именно его он и избрал своим местом жительства.
Старое заведение

В Батищево его новый владелец прибыл в 1871 году, морозным февральским днем. От безмолвных заснеженных равнин тянуло могильным холодом. Само имение давно стояло в запустении: поля заросли березняком, усадьба наполовину развалилась. Относительно жилым был лишь маленький флигель, где разместился новоявленный помещик. Чуть обжившись на новом месте, он начал вникать в суть стоявших перед ним проблем, изучая «обстановку на местности».

Многое из того, с чем он столкнулся в деревне, Энгельгардт должен был знать чисто теоретически: из газет, из книг. Русская повременная печать 1860–1970-х годов была насыщена публицистикой, посвященной крестьянской реформе и ее последствиям. Занимались этой темой и ученые — как раз в это время стали выходить первые капитальные труды по крестьянскому вопросу*. При всей разноголосице мнений общая картина вырисовывалась печальная: предоставив крестьянам личную свободу, реформа обездолила их в хозяйственном отношении. Причина тому — несоответствие между количеством земли, которое получили крестьяне в результате реформы, и многочисленными поборами, которые за эту землю взимали. Отсюда неизбежное обнищание значительной массы крестьян, столь же неизбежное падение производительности труда и, как следствие, постоянные недороды, хронический голод, повальные эпидемии.

Эту картину подтверждал и сам Энгельгардт. Кроме исследовательского дара в нем обнаружился еще и незаурядный талант писателя. Его «Письма из деревни», публиковавшиеся на протяжении пятнадцати лет, пользовались большой популярностью у современников и до сих пор считаются одним из самых серьезных источников по истории пореформенного крестьянства. Мастерски написанные, «Письма» убедительно подкрепляли основные выводы статистики, приводимой учеными-экономистами: реформа обескровила русскую деревню.

Но к общегражданскому интересу в отношении положения земледельцев, основной производительной силы России, у Энгельгардта примешивался интерес чисто хозяйственный, практический: ему предстояло еще и поднимать Батищево из руин. А неразрывная взаимосвязь крестьянского и помещичьего хозяйства была очевидна. Ведь главным отрицательным результатом реформы 1861 года для помещиков была потеря крепостных, то есть даровой рабочей силы, а главный вопрос, вставший перед ними, — чем и как эту потерю компенсировать. Ясно было, что и теперь без мужика никак не обойтись.

И вот тут-то выяснилось, что реформа была весьма двусмысленной в отношении перспектив помещичьего хозяйства. На первый взгляд этот вопрос решался однозначно. Крестьяне получали личную свободу и часть помещичьей земли, хотя и явно в недостаточном количестве. Помещики сохраняли за собой значительную часть своих земель и, что особенно важно, получили на руки солидную сумму денег — выкупные платежи, которые крестьяне должны были уплатить им, выходя на волю, причем единовременно, без рассрочки. Вот, казалось бы, и компенсация: покупай сельскохозяйственную технику, нанимай батраков, которых неизбежно должно было поставлять разоряющееся крестьянство, — и в путь, в вожделенную Америку хозяйственного благополучия! Однако для этого были нужны Колумбы. Между тем застойное крепостное хозяйство породило соответствующего помещика, абсолютно лишенного энергии, предприимчивости; помещика, который, по словам М. Е. Салтыкова-Щедрина, «рылся около себя как крот, причины причин не докапывался, ничем, что происходило за деревенской околицей, не интересовался, и ежели жилось тепло да сытно, то был доволен и собой, и своим жребием». Во имя этого немудреного бытия в крепостнической среде была выработана надежная и всем доступная по простоте своей система ведения хозяйства: «Считалось выгодным распахивать как можно больше земли под хлеб, хотя, благодаря отсутствию удобрений, урожаи были скудные и давали не больше зерна на зерно. Все-таки это зерно составляло излишек, который можно было продать, а о том, какою ценою доставался тот излишек мужичьему хребту, и думать надобности не было».

Описанный в «Пошехонской старине» тип помещика никуда не делся и после 1861 года. Знакомясь с соседями по имению, Энгельгардт, которого, вообще-то, удивить было трудно, судя по всему, испытал настоящий шок. Коллеги-хозяева, у которых он поначалу пытался разжиться добрым советом или познакомиться с интересным хозяйственным начинанием, поразили его своей полной некомпетентностью: «Не говорю уже о теоретических познаниях, но и практических знаний, вот что удивительно, нет. Ничего нет, понимаете…» Тем не менее эти «хозяева» держались на плаву и в новых условиях, по мнению Энгельгардта, исключительно благодаря «старому заведению». Заведение это состояло в следующем. Своих ресурсов, чтобы хоть как-то свести концы с концами, большинству мужиков просто не хватало: не хватало ни пахотной земли, ни покосов; ближе к весне не хватало хлеба насущного. Предоставить все это мог только сосед-помещик, что он, как правило, и делал весьма охотно: за отработки — на своей пашне, на своем покосе. Это позволяло помещику вести хозяйство дедовским способом, основываясь, как и при крепостном праве, на представлении «обеспеченной растяжимости мужицкого труда»… «Система хозяйства, — писал Энгельгардт, — остается у большинства все та же: сеют, по-прежнему, рожь, на которую нет цен и которую никто не покупает… овес, который у нас родится очень плохо; обрабатывают поля по-старому, нанимая крестьян с их лошадьми и орудиями; косят те же плохие лужки, скот держат, как говорится, для навоза, кормят плохо…»
Колумб из Батищева

Батищево ничем не отличалось от большинства хозяйств нечерноземной полосы: в имении на 450 десятин земли под пашней было всего 66; на них в трехполье высевали рожь и овес; скот был «навозной породы». Обычными были и доходы, как правило, равные нулю; нередко хозяйство приносило прямой убыток. Начинать Энгельгардту пришлось буквально в чистом поле — в этом отношении эксперимент был близок к лабораторному. Никаких средств, которые можно было бы вложить в разоренное поместье, у него не было.

Сразу после приезда в Батищево перед Энгельгардтом встал вопрос о том, как он сам будет жить, что есть, как одеваться, и вопрос этот он решил быстро и последовательно, исходя как из задач, которые перед собою ставил, так и из тех условий, в которых ему приходилось действовать. Шокируя окрестных помещиков, он «перевел старосту в дом, поручил его жене готовить мне кушанье, взял для прислуги и работ молодого крестьянского парня,
завел всего одну лошадь, стал разъезжать одиночкою, дома никакого не устраивал» — то есть первым делом сократил все непроизводительные расходы до минимума. Весь этот, с барской точки зрения, «аскетизм» не только позволил высвободить средства для хозяйства — он формировал самого хозяина, освобождая его от всего ненужного и лишнего, раскрепощая его дела.

Своеобразным рычагом, позволившим перевернуть застывшее в запустении хозяйство, стал лен. Собственно, не было секретом, что эта техническая культура приносит до 100 рублей валового дохода с десятины; следовательно, при правильной постановке дела может дать 50–60 рублей чистой прибыли. Однако под лен приходилось поднимать запущенные участки земли — облоги; от работника здесь требовались прилежание и сноровка, от орудий — добротность и надежность, от хозяина — постоянные хлопоты. Энгельгардта подобные соображения, естественно, не смутили. «Подлаживаться ко льну» он начал с первого же года, отвел под него две десятины, над которыми трясся, как над малым ребенком, и, хотя посевы сильно побила земляная блоха, получил-таки прямой доход. На следующий год под лен было запущено уже четыре с половиной десятины и т. д.

По мере того как в хозяйстве появлялись деньги, Энгельгардт пускал их в оборот: заводил хороших рабочих лошадей, железные плужки, стал нанимать батраков — то есть переустраивал хозяйство в самых его основах. Распахивая облоги, он вводил в хозяйственный оборот новые земли и все дальше уходил от рутинного трехполья, истощившего и без того небогатую почву. После льна на этих богатых питательными веществами землях отличные урожаи давала рожь; тем временем старопахотные земли отдыхали под травой, клевером, тимофеевкой на радость год от году растущему батищевскому стаду; следовательно помимо молока, масла и прочего постоянно увеличивалось и количество удобрений.

Практически из ничего Энгельгардт сотворил образцовое хозяйство. Это произвело сильнейшее впечатление на тех, кто печалился об оскудении поместного дворянства. Долгожданный Колумб, открывающий помещикам новые пути, наконец-то появился! Именно так характеризовал владельца Батищева консервативный публицист С. Ф. Шарапов, восторженно писавший: «После долгих трудов и усилий разрешен Энгельгардтом вопрос о наилучшей среднерусской системе хозяйства, пригодной для огромного пространства десяти или пятнадцати губерний… Он выяснил научные основы, связал ряд опытов в строгую науку, и эта наука стала азбукою среднерусского землевладельца».
«В России кнехта быть не должно!»

Однако это был далеко не конец истории, которая, вообще-то, вся носит специфически российский характер. Показателен уже тот факт, что обычную по европейским меркам рационализацию запущенного хозяйства нам приходится рассматривать как смелый и чуть ли не уникальный эксперимент. Но еще более показательна реакция самого триумфатора на свой успех.

В частном письме Энгельгардт предельно ясно выразил свое отношение к «образцовому хозяйству»: «Эксплуататорское хозяйство, которое я веду в Батищеве, давно уже перестало меня интересовать. Когда я сел на хозяйство, то оно представляло для меня агрономический интерес, который поддерживал энергию и давал жизнь… Как ни велик, однако, был этот интерес… но все-таки всегда угнетала экономически-социальная сторона дела. …Радостно было смотреть на роскошный клевер, выросший на батищевских полях, но радость отравлялась, когда я видел мужика, обязавшегося скосить этот клевер за деньги, взятые зимою, когда у него не было хлеба. Я любовался на дойную корову, дающую по ведру молока, но не мог в то же время не думать о горькой судьбе доящей эту корову подойщицы».

А во время беседы с А. И. Фаресовым, когда этот публицист-народник под впечатлением всего увиденного в Батищеве высказывал мысль, что, мол, хорошо бы каждому из нас быть «”маленьким Энгельгардтом”, мелким хуторянином с батраками и добрыми к ним отношениями», гостеприимный хозяин буквально взорвался: «Что за вздор “маленький Энгельгардт”! Маленький эксплуататор!» И дальше он излил обиду на публицистов, очевидно, давно его томившую: «Надо было сказать, что при противоположности интересов мужицкого и барского хозяйств… даже Энгельгардт вынужден вести кабальное хозяйство… Вот как надо было написать обо мне, а то, вишь, батраки да сторож Савельич, убирающий мою комнату, смущают совесть петербургского журналиста!»

Подчиняясь логике капитализма в своих хозяйственных делах, Энгельгардт, как видим, не принимал ее духовно. «Образцовое хозяйство» в Батищеве, доказывал он, может существовать только в качестве исключения: основная рабочая сила в нем — безземельные батраки, которые могут стать массовым явлением только в случае повсеместного разорения крестьянства. С точки зрения Энгельгардта, это исход совершенно немыслимый. «В России кнехта* нет! — убежденно писал он. — И слава Богу, что нет! И быть не должно!» Таким образом, вопрос об «образцовом хозяйстве» как прообразе русского пореформенного поместья объявлялся закрытым самим его создателем.

Размышления Энгельгардта о будущем сельского хозяйства развивались в ином направлении. Он мечтал о победе хозяйства коллективного, социалистического, по сути. Только оно, по его мнению, способно обеспечить основной массе русского трудового населения счастливое будущее. Энгельгардт был народником… Правда, народником необычным. В отличие от народнической интеллигенции, поголовно считавшей вслед за А. И. Герценом, что «община — зародыш социализма» и что лишь неблагоприятные внешние условия — малоземелье и непосильные платежи — сдерживают в общине рост и утверждение социалистических отношений, Энгельгардт заявил: община в том виде, в каком она существует в России, является не зародышем светлого будущего, а пережитком прошлого. Соглашаясь с общим для прогрессивной литературы того времени тезисом: крестьянство страдает от нехватки земли, выгонов, леса, от переизбытка платежей и т. д., — автор «Писем» отмечал: «…Есть и еще причина бедности земледельцев — это разобщенность в их действиях». Семейные разделы, стремление обособиться в хозяйственном отношении, индивидуализм крестьянина — это, подчеркивает Энгельгардт, не эпизоды деревенской жизни, а тенденция, усиливающаяся с каждым годом, «так что многие работы, которые еще несколько лет тому назад исполнялись сообща, огульно целою деревнею, теперь делаются отдельно каждым двором».

Казалось бы, рассуждая подобным образом, Энгельгардт сам хоронил свои мечты. Отнюдь — он лишь в очередной раз призывал не заблуждаться, не полагаться на некий сакральный «общинный дух». Как всегда, он предлагал работать. По его убеждению, сами крестьяне в принципе понимают, что коллективное хозяйство несравнимо выгоднее индивидуального. Их природный индивидуализм находится в постоянной борьбе со стремлением устроиться разумно, добиться максимальных результатов в своем нелегком труде. Вот здесь и надо было помочь — разбудить то чувство общности, которое дремлет в глубине любой здоровой крестьянской натуры, придать ему новые прогрессивные формы, в этом Энгельгардт видел главную задачу «умственных людей», то есть интеллигенции.

Автор «Писем» был чужд какой бы то ни было идеализации крестьянства. Он приводил массу материала о невежестве, косности крестьян, о предрассудках, разъедающих все стороны их жизни. И все же, говоря о мужицком хозяйстве, он решительно заявляет: «Мужик отлично понимает счет, отлично понимает все хозяйственные расчеты, он — вовсе не простофиля».

Если же крестьяне и относятся недоверчиво к хозяйственным экспериментам пореформенных помещиков, то недоверие их вполне оправданно: в подавляющем большинстве случаев эксперименты эти немногого стоят. В то же время Энгельгардт на собственном опыте убедился, что «крестьяне внимательно следят за тем, что делается у помещика, и если дело действительно идет, установилось прочно, то они очень хорошо оценивают выгодность того или другого нововведения и применяют их, если это возможно по условиям их хозяйства. И тут они куда отзывчивее и понятливее “благородного сословия”». «Все мои нововведения, — писал Энгельгардт, — не имели значения для помещичьего хозяйства, никто из помещиков ничего у меня не перенял». Зато крестьяне окрестных деревень переняли, по его словам, немало: «Мужики… приходят уже иногда просить для подъема земли под лен, железные бороны завелись у многих крестьян; во всей округе развели высокорослый лен от моих семян; рожь стали очищать и начинают понимать, что, когда посеешь костерь, так костерь и народится; телят заводских, которые родятся в то время, когда телятся коровы у крестьян, покупают у меня нарасхват — своих режут, а моих выпаивают на племя. Об клевере и говорить нечего…»

Но если удалось приобщить крестьян к новым для них сельскохозяйственным культурам и орудиям труда, то почему бы не попытаться привить им новые принципы организации труда? Конечно, учителя должны быть достойными. Энгельгардт мечтал о создании интеллигентских общин, состоящих из людей знающих и в то же время в совершенстве овладевших хозяйственными навыками. Именно они, живя и хозяйствуя бок о бок с крестьянами, должны вывести русского земледельца на новый уровень бытия.

Ну а поскольку он презирал любое голословие, то здесь начинается новая история, которая, к сожалению, находится за пределами этой статьи: о «сельскохозяйственной академии», организованной в Батищеве в 1877 году для «тонконогих», как называли интеллигентов за их узкие брючки крестьяне; о группах энтузиастов, которые, пройдя эту академию, разошлись по Руси и пытались выполнить задачи, поставленные перед ними батищевским хозяином. История эта увлекательная, хотя и печальная — не осилили «тонконогие» крестьянского дела**. После целого ряда неудач своих учеников охладел к этому грандиозному эксперименту и сам Энгельгардт. С 1883 года он перестает принимать в Батищеве «тонконогих». Характерно его последнее увлечение. В конце жизни он с головой ушел в разработку вопроса об искусственных удобрениях, по-прежнему стремясь хоть как-нибудь — не мытьем, так катаньем — ослабить узел, душивший русскую деревню.

Умер Энгельгардт в январе 1893 года. В последний путь его провожали лишь родные и близкие — Россия к тому времени его уже забыла.

Реактивные заметки. Присяга, учёба, офицеры и контрактники, личное время.

Часть 3. Присяга, учёба, офицеры, контрактники, личное время.

Празднование Нового года прошло на ура, наступили выходные. За всё время в учебке только на НГ и 8 марта мы получили хоть какой-то отдых. Командир ушёл, предупредив 31-го числа, что вернётся: "Товарищи курсанты, наступают новогодние праздники, и я хочу провести их с семьёй, а вы - без меня. Но если какой-нибудь покемон что-нибудь исполнит...вы слышите меня, товарищ Волгин?! Попробует напиться одеколона, нюхнуть клей, дать в морду какому-нибудь сержантику, то я вернусь. И тогда мы будем выносить расположение на плац, устраивая себе там быт и уют. А затем будем заносить всё обратно, и так до тех пор, пока мне не надоест. Это понятно?".
Бедняга Волгин упомянул при заполнении анкеты в первые дни, что чисто по приколу пробовал травку, и за ним закрепилось звание наркомана роты, капитан его постоянно упоминал. Смех смехом, а к концу учебки Волга жаждал исчезнуть отсюда куда-нибудь поскорее.
Однако, выходных в армии на самом деле не бывает. 31-го, 2-го, 3-го числа у нас были репетиции присяги. Нашей строевой подготовкой озаботились заранее, а кроме занятий по ней был еженедельный парадный развод по вторникам, на котором строевую у личного состава оценивал сам начальник учебного центра. Мы проявляли усердие, поэтому 17-я рота ещё в середине декабря была отмечена в лучшую сторону. Такие маленькие победы, кстати, сплачивают коллектив, приносят удовлетворение от службы, поэтому жаль, что благодарностям перед строем уделяется такое малое внимание в некоторых частях. Напрасно! Солдат может быть сыт, обут, одет, но если забывают признать его труд на службе, то возникает отторжение к выполняемым обязанностям - какая разница, как служить, если всем пофиг? Итак, наша рота осваивала прохождение торжественным маршем и прохождение с песней впереди всех. На генеральной репетиции присяги мы вообще справились очень достойно, заслужив похвалу начальника - "17-ю роту прямо сейчас в Кремль на показательные можно отправлять". Конечно, не без иронии, но было приятно. Нам ещё телефоны выдавали за успешное прохождение, поэтому мы старались.
Наступило 4 января. Накануне я почувствовал недомогание, но не от волнения. Ночью поднялась температура. Как я лечился в таких случаях? Напивался на ночь воды и пропотевал. За ночь несколько раз встаёшь и снова пьёшь и бегаешь в туалет, кровать мокрая насквозь. Но зато утром температуры как ни бывало, хотя до вечера очень слаб. К сожалению, в этот раз так не получилось. После завтрака мы построились в расположении с оружием, капитан давал нам последний инструктаж. Тут я впервые в жизни почти что упал в обморок. Шумело в голове, помутнело в глазах, я сказал соседям по строю, что сейчас упаду, чтобы успели поймать. Поймали, крикнули о том, чтобы оказали помощь. Сквозь муть я понимал, что меня держат за автомат, пытаясь его вырвать. Боясь, что если я отпущу ремень, то упаду, ещё сильнее схватился. Только когда до меня дошли голоса товарищей, просящих отдать автомат, потому что меня надо сопроводить в умывальник, ремень я отпустил. Капитан лично привёл меня в порядок - умыл холодной водой, похлопал по щекам. Опять конфуз, не везёт мне как-то со службой! Спросил, как самочувствие. Ответил ему, что пелена прошла, но в лазарет не пойду, только после присяги. Спасибо кэпу, он и сам предполагал, что присягу пропускать нельзя, поэтому я слетел по лестнице, догоняя строй. Свежий воздух меня привёл в чувство, всё торжество продержался бодрячком. Построились мы в линию ротных колонн, к присяге нас привели, поздравили, прошлись торжественным маршем. Оказалось, что родителей разместили так, чтобы мы, проходя мимо и соблюдая равнение направо (на трибуну с начальником центра), смотрели на них. Волнительный момент! Все очень переживали, ускорили шаг, пролетели быстрее, чем хотелось бы - нервы, нервы, радость встречи.
После присяги родителей пустили в располагу, многих отпустили в увольнение. Ко мне никто не приехал по моей же просьбе, потому что вид вначале службы ты имеешь жалкий - только домочадцев расстраивать. Поэтому я отправился практически сразу в лазарет. Температуры вроде не было, чувствовал себя просто уставшим. Но болезнь подстерегла меня там - едва я получил койку в палате (мне предложили полежать до вечера), как начался озноб, и я опять свалился в лечебное заведение.
Учебный центр поразила эпидемия. Вечером и на следующий день в лазарет только с нашей роты пришло четверо. Потом ещё и ещё. Койки приносили уже из подразделений, мест не хватало. Из лазарета, где лежали с температурой от 38,2, как только температура падала ниже, переводили в изолятор. Условия содержания улучшились по сравнению с ноябрём - никто уже не запрягал на наведение уборки, всех действительно лечили без задержек, направляя в госпиталь, в изолятор и в роту. Я попал первым, но первым и выздоровел - переболело 80% роты. К 9 января я вернулся в расположение. Никогда до этого и после этого не видел настолько пустой располаги.
Из заболевших сослуживцев выделилось некоторое количество товарищей со слабым здоровьем. Некоторые пробыли на излечении до 2 недель. Мне подумалось тогда, что не всем стоит идти служить, что действительно людям со слабым здоровьем лучше заняться им. Был у нас такой Паша Ерофеев. Инженер, сисадмин по последней работе, задрот по компьютерным играм, слабый физически, с близорукостью -6, Паша пошёл служить. Когда я его спросил - зачем, он ответил, что ему жаль было 150.000, которые он скопил на работе. Не, он мог решить проблему, но жадность подсказала идти служить. Он болел ооочень часто, самое долгое его прибывание в роте - 3 недели без болезней. А что было бы летом - страшно представить, ведь у него ещё аллергия на цветение практически всех растений. Паша будет ходить в соплях до конца июля. Зачем таких берут, я не знаю. И зачем они упорствуют, я тоже не знаю.
Обида на свой иммунитет заставила меня дать себе зарок ходить в мед.учреждения и болеть. Так оно и вышло - больше в калечке я не лежал, организм окреп. В течении службы я может ещё раза 4 схватывал повышение температуры, но иммунитет рвал микробов на части. Закалка холодной водой, опять же давала результат.
С 12 числа наконец-то началась учёба по спецухе. И это всё, что я хочу про это сказать :D
Учили нас весьма неплохо, не в каждом вузе на гражданке такой скрупулёзный методический подход, что лично меня радовало. Правда были и минусы - повысить качество подготовки можно было бы в случае, если бы были даны часы для самоподготовки. Мы учились в секретном корпусе, в который вход и выход был строго по пропускам. Тетради тоже были секретные, приносить в казарму их запрещалось. С одной стороны, так тренировалась память, с другой стороны можно было бы достичь большего в учёбе. Занятия шли после завтрака и до обеда. У иных взводов - и после обеда. У первого взвода же после обеда всегда были рабочки. Это раздражало, потому что мы могли бы приходить в классы и повторять пройденный за день материал. В общем, к концу учебки мы овладели базовыми навыками профессии военного связиста, оставалось обкатать знания в войсках. Считаю, что за 4,5 месяца можно готовить специалистов по некоторым специальностям, особенно, если давать часы на самоподготовку и побольше практики. Радовало ещё то, что как нам рассказали, к преподаванию в последние годы всё чаще приглашались специалисты с опытом службы в войсках, что повышало качество подготовки.
В январе мы впервые услышали про приезд какой-то большой комиссии. Что это означало? Это означало увеличение количества рабочек! До начала эпохи комиссий (иначе не назовёшь) от нашей роты выделялись по нескольку человек, чтобы навести порядок в учебных классах и убрать закреплённую территорию. Теперь же начался большой косметический ремонт. Были найдены добровольцы, умеющие обращаться с краской и шпаклёвкой, штукатурщики, мебельщики и другие, кто мог помочь навести лоск на территорию центра. Деньги выделялись нешуточные. По заявлениям гражданских сотрудников, такой ремонт не делался лет 10. Парни, которые из-за рабочек пропускали занятия, "прикрывались" командованием по учёбе. С нашей роты работали над паркетом в главном учебном корпусе, красили везде потолки, стены, клали плитку в туалетах. Мне довелось чуть-чуть поработать, крася женский туалет, заделывая трещины в стенах у одного из заместителей начальника центра. С конца января и по конец марта мы вспахивали - только в путь. Какой тихий час, когда есть работа! Однажды нам привезли грузовик асфальта, где-то 4-5 тонн. Вывалили его прямо между корпусами на малом плацу. Оттуда мы вёдрами и носилками разносили асфальт по всей территории, утрамбовывая лужи, выбоины и трещины. Армия-с. В другой раз, когда мы мыли пол после покраски потолка, мимо нас шли офицеры и радовались тому, что есть срочники, так как тратиться надо только на материалы, а люди будут работать за еду. Надо ли говорить, что подобное отношение вызывает ненависть?
Вообще, отношение офицеров к нам было высокомерным и снисходительным. Да, мы объявлялись ценными специалистами, потому что "Без управления нет победы, без связи нет управления", "Связь - нервы армии" и всё такое. Но в центре нас было как грязи. К тому же курсанты, которые в будущем станут офицерами-связистами и курсанты-срочники воспитывались бок о бок. Налицо было социальное неравенство - срочникам в среднем 22-23 года, с высшим образованием, уже сформировавшиеся люди, и курсанты, которым по 18-20 лет, у которых ветер в голове, но при этом только первый курс они живут в казарме, дальше они имеют возможность снимать жилье в городе или жить в общагах, приходя на учёбу. Живущие в казарме малолетки имеют невероятные попущения по быту - никто не будет отчитывать курсанта за сникерс, который тот съест в столовой. Курсантики не особо утруждали себя дисциплиной, вели себя соответственно возрасту. Офицеры-воспитатели имели над ними не самую сильную власть. С нами, срочниками, всё было совсем иначе. Готовясь к очередной комиссии, потребовалось вычистить содержимое карманов и тумбочек. Как это сделать? Правильно, надо создать прецедент. Курсант Кудрявый, пользующийся заслуженным уважением в коллективе нашего взвода, спокойно достал сникерс за завтраком. Немедленно командир второго взвода лейтенант Иванов поинтересовался откуда сие неуставное лакомство добыто. Кудрявый ответил, что из чипка. Иванов только хмыкнул. А после термометрии рота была построена в две шеренги, содержимое карманов выложено в шапки. Потом вытряхнуты тумбочки. Конечно, содержимое строго стало соответствовать уставу, но при этом мы лишились огромного количества нужных вещей. У многих были куплены лекарства, витамины, "Звёздочка", брызгалки для горла - всё это было выброшено вместо того, чтобы оказаться в аптечке санинструктора. Съестное было позорно съедено перед строем, как в "Цельнометаллической оболочке", разве что мы не отжимались, а дружно наводили ПХД до обеда и после обеда. Запасные носки, ножницы, напёрстки - все беспощадно выброшено. Карманы некоторых особо провинившихся - зашиты. Страшно представить, что было бы у будущих "господ-офицеров", если у них устроили что-то подобное. Не иначе, как бунт.
Ещё курсанты страдали тупизной шуток. Стырить в столовой шапку, перевесить бушлат срочника было любимым развлечением некоторых обезьян. Справедливости ради, наши офицеры из взводников отправились после такого к курсантам и сказали, что если пропавшее не вернут, то в следующий раз нерадивые курсантики будут заперты со срочниками в раздевалке. Погаснет свет и никто ничего не увидит.
Офицеры же, занимавшиеся воспитанием личного состава и преподаванием у срочников делились на два типа. Первый - это карьеристы, окончившие наше училище. Среди них были как хорошие карьеристы, вроде нашего капитана-отличника, который с рвением занимался воспитанием подопечных, так и разгильдяи, и шакалы. В одной из рот какой-то из таких ушлёпков занимался сбором денег, но не на пользу роте, а в личных целях. Его потом прищучили. Кое-кто из преподавателей забивал на ведение пары и давал к заучиванию куски из руководящих документов. В целом, я их понимаю - учебка располагалась в неплохом городе, подтянутый коллектив, порядок по уставу, личный состав подчиняется, деньги платят неплохие, есть личное время и не надо ехать в какую-нибудь дыру, вроде той, где я служил впоследствии. Можно понять, да. Но такие офицеры редко пользовались уважением курсантов, относились к учебному и воспитательному процессу без интереса. Ну, а мы в ответ не горели желанием вкалывать.
Второй тип, гораздо реже встречающийся, в основном из преподавательского состава, - это те, кто имел опыт службы в войсках. Такие преподавали значительно интереснее, сыпали примерами из практики. Некоторые из них, как и первые, перебрались в учебку, чтобы иметь более спокойную жизнь, но некоторые были идеалистами, понимая, что кроме них некому нам дать возможно свежие знания. Какими бы по характеру не были эти офицеры, я их уважал.
Отдельно отмечу преподавателей из офицеров запаса, особенно тех, кто имел опыт службы в Советской Армии. Качество подачи материала у них было выше, чем у многих более молодых российских офицеров, даже недостатки были иные. Пара преподов в силу возраста и давнего срока службы сыпали в основном цитатами из приказов и документов, но как они это делали! С другой стороны, один полковник в отставке чуть ли не единственный, кто раскрывал нам особенности нашей профессии вширь, рассказывая о структуре различных звеньев управления, о нашем месте в них, о нашей роли. Понимание целей и задач, стоящих перед нами, у таких преподавателей доходило до нас значительно быстрее и за короткий срок, чем у некоторых молодых. Так что традиции и старая школа очень сильны, там масса знаний и опыта - умей только черпать и применять.
Кроме офицеров был сержантский состав и немногочисленные прапорщики. В основном, при нашем призыве, руководили срочники, контрактников было мало, их набор только шёл, однако, в ближайшем будущем все должности младшего командного состава должны занять контрактники. Моё личное отношение к контрактникам до службы было недоверчивым, прохладным. Здесь же, в учебке, оно стало уже негативным.
Дело в том, что из-за трепетного отношения к выполнению приказов сверху, контрабасов набирали из не слишком качественного состава, мягко говоря. У нас в роте было двое младших сержантов контрактной службы. Оба достойны друг друга - любой сержант срочник справлялся с обязанностями по несению нарядов с куда большей отдачей, чем эти. Оба были не дураки выпить, отчаянные разгильдяи и нарушители. Связать двух слов не могут, но должности занимают. Кроме них были ещё двое, недавно подписавших контракт. Это сержант Тулупин, ВрИО старшины роты и сержант Федотов. Тулупин был отличником-перфекционистом, почувствовавшим свою власть. Закончил какой-то инженерный вуз где-то на Урале, с красным дипломом. Подтянутый в строевом отношении, с правильными чертами лица, умеющий петь под гитару, начинающий рукопашник. Редкой стервозности сволочь, карьерист, выслуживающийся перед капитаном в надежде получить в скором времени лейтенанта - это не только моё мнение. Глядя на него, я вспоминал Ремарка "На Западном фронте без перемен" - "чем большим ничтожеством человек был в мирной жизни, тем большим тираном он становится в армии". Постоянно Тулупин метался по роте, доказывая каждому курсанту свою власть и полномочия, задрачивал всякой хернёй к месту и не к месту. За неделю до выпуска он решил устроить нам уставную неделю, мы его уже побить хотели. Каждый в отдельности хотел, в том числе и я. Вероятно, Тулупин брал пример с адмирала Колчака в исполнении Хабенского в одноимённом фильме или ещё с какого-нибудь ловкача, любимчика впечатлительных женщин. Ненавижу высокомерных, заносчивых людей, что поделать.
Сержант Федотов был противоположностью Тулупина. Весёлый, уверенный в себе молодой человек с Алтая, тоже с высшим образованием. Ротой он управлял легко, с полуслова. Никому никогда не хотелось проверить на себе его ярость, потому что и ежу было понятно, что шутки с ним плохи. Понимание наших нужд и наличие своего мнения делали его отличным замком. Обязанности свои знал на зубок, но не совал каждому под нос свою компетентность. Лучший контрактник-сержант, которого я видел.
В других ротах ситуация была примерно такая же - большинство контрабасов подтянулось в погоне за деньгами, службой в городе, недалеко от тёплого моря и хорошей погоды. Всем им обещали жильё, а наличие образования позволяло сравнительно скоро получить первое офицерское звание. Всем этим завлекали и нас, регулярно прессуя на тему службы по контракту. Надо сказать, что некоторые давали слабину и готовы были от нерешительности подмахнуть контракт. Только у трёх-четырёх человек были осмысленные мотивы, например, у парня с Рязанской области, из какого-то глухого посёлка. Да, ему это будет дорога в достойную жизнь, устройство неплохое. Но в основном были колеблющиеся, которые не знали что будут делать после армии.
Сам я догадывался, что не так всё радужно с обещаниями. Так оно и оказалось. Щедрую раздачу офицерских званий и должностей прекратили в течении нашей службы, с жильём не у всех всё было гладко. Всякое было и с выплатами. Хотя в учебке, надо признать, порядок был куда больший, чем в моей части - там ситуация с контрабасами вообще туши свет, но про это я ещё расскажу. На контракт бы не пошёл в любом случае, т.к. есть привлекательная гражданская специальность (даже две), в которых хочется развернуться. Если бы я хотел служить, то пошёл бы по стопам деда и отца. Удача бы мне сопутствовала, уважаю военное дело, но армии-мечты нет вот уже более 20 лет.
Наблюдал и немногочисленных прапорщиков. С одним из них удалось обстоятельно побеседовать. Было это в наряде по контрольно-техническому пункту. В этот наряд я попал впервые, до этого пару раз ходил дневальным по роте. И вот выходит наряд на плац, строится. Ждём заступающего дежурного по части. Выходит. А за ним, прямо через плац, руки карманах идёт некий прапорщик, худощавый, уверенный до наглости. Проходит мимо помдежа, жмёт руку заступающему подполу и направляется прямо к нам с товарищем, заступившими на КТП. Вот так дежурный будет. Сбоку шепнули, что нам повезло - прапорщик Купчихин нормальный мужик. Начался инструктаж. Дождавшись, когда дежурный пройдёт мимо, прапорщик скомандовал нам:
- Так, напра-во... Сейчас, гондон этот отойдёт подальше. Так, обязанности все знают?
- Так точно.
- А ты?
- Два раза заступал, - соврал я.
- Отлично, потому что подполковник Глазьев, когда заступает, таким редкостным мудаком становится. Вроде служишь с ним, служишь, знаешь давно, приличный военный в звании подполковника, а когда заступает, то гондон, а не офицер. Он придёт в 2-3 часа ночи, спросит вас всё до последней запятой, как в Уставе написано. На фишку никого из вас выставлять не буду, начальства не боюсь, мне пох.й. Поэтому садитесь и учите обязанности. Погода сейчас холодная, поэтому на осмотр парка выходите раз в 1,5-2 часа, а не каждые полчаса, как осенью. На хер мне потом от вашего ротного выслушивать за здоровье. На прием пищи убываете по очереди, меня предупреждаете. Машины впускать-выпускать только с моего разрешения. Один "фольксваген", если что, выпускать-впускать только с разрешения дежурного по части. Караул берёт парк под охрану после ужина, туда ни ногой. Вопросы?
- Никак нет, разрешите после развода в чип заскочить.
- Заскочите, воды там на ночь возьмите, мне и себе чего-нибудь пожевать. Печенье и зефир сейчас неплохие. Ещё вопросы?
- Никак нет.
- Нале-во.
По прибытии на КТП я побежал в чипок, а товарищ принял наряд. Вернувшись, мы принялись нести дежурство. В помещении было тепло, вопреки инструкции прапорщик разрешил нам снять бушлаты, чтобы мы не взмокли. Разговорились. Оказалось, что прапорщику Купчихину 33, срочку служил в середине 2000-х в какой-то глуши по нашей специальности. Из его рассказа стало ясно, что жизнь в войсках действительно сильно отличается от учебки, валить отсюда надо. Когда он прибыл в часть, то по подъёму на цп стояли только выпускники нашей учебки. Дневальный бегает, всех будит, в него кидаются сапогами, вяло встают, идут курить вместо зарядки. Как выпускника техникума, связанного с радиоэлектроникой, и отличника в центре, будущего прапора направили в самую глухую задницу где-то на Кавказе. В части было человек 200, здания все полуразрушенные, техника нерабочая. Вопреки руководящим документам, пытливый Купчихин починил имевшуюся в его распоряжении технику своими силами. Когда приехала проверка, то матёрые связюки-офицеры заявили, что никогда не видели, чтобы срочнику удалось сделать такой качественный ремонт. Втянуться в службу можно месяцев за 8, в крайнем случае за год. А учебка, учебка создана для того, чтобы показать армию такой, какой она должна быть. Когда срок службы у него подходил к концу, то выяснилось, что вся дедовская элита его роты состояла из выходцев из учебок.
После срочки он подписал контракт и стал прапорщиком, переведясь из войск в учебку. До реформы в учебке было до сотни прапорщиков на разных должностях, сейчас осталось десяток-полтора. Должности стали занимать сержанты срочной службы, а так же едва подписавшие контракт. Благодаря опыту службы и личному интересу, пока не было такого количества преподавателей, прибывших с войск, Купчихин готовил некоторые взвода. По его мнению, качественный преподаватель может обучить срочника-связиста за месяц-полтора, вдвое быстрее то бишь.
После разговора с Купчихиным я размечтался о своей предстоящей службе. Так вот значит что ждёт отличников спецухи. Жопа, где надо наводить порядок. Мдаааа, интересно, доведётся ли мне попасть в такую ситуацию? В одиночку тянуть на себе службу, попасть в блядство, пройти сквозь всю хурму, подготовить хорошую смену... Прапорщик решительно заинтересовал меня личным примером. Думал ли я, что описанная им ситуация почти в точности повторится у меня? Нет, но каким-то образом всё так и получилось. Может потому, что в учебных классах я времени не терял? Может из-за того, что как и Купчихин, был строптив? Не знаю. Но мне таки повезло.
Наступил февраль, месяц Олимпиады. За 2,5 месяца мы уже со всем свыклись, вошли в учебный ритм. Пережили пару комиссий и ожидали куда более влиятельных лиц. Ремонт не прекращался ни на день, после учёбы сразу на прорывные участки. Муштра не ослабевала, даже наращивалась. Койки постоянно "взрывались" на предмет хранящихся под матрацами носков, вытряхивались подушки, из которых разлетались шоколадки, переворачивались тумбочки, ибо у Михайлюка нашли полторашку "Кока-колы". Мы борзели в ответ, Погребец, ответственный за многое в нашем взводе, включая телефоны, наловчился прикрывать ящик с ними так, чтобы можно было достать трубку. В личное время он и некоторые его друзья брали телефоны и ложились под кровати, прячась от бдительных дежурных. Идиотия набирала обороты. Вот из-за очередного заболевшего кэп выстраивает нас и час читает нам нотации, пересыпая жуткими угрозами - орать он умеет. Но как только дело доходит до просьбы закупиться на роту таблетками от кашля и брызгалками для горла, следует отказ - мы не будем заниматься самолечением. Правда, когда в госпиталь упало ещё двое с бронхитом и пневмонией, капитан сдался, мы быстро поправили своё здоровье. Начались морозы за -15, выпал снег. Теперь мы вместе с курсантами-офицерами убирали его круглые сутки. Невиданное дело, но нам разрешили пить чай! Чай после ужина, чай после занятий. Закупленные в роту красивые чайники перестали стоять тупой показухой на случай комиссии - они заработали! Могут, если захотят, разрешить всякие вольности :) Ещё у нас появились стиральные машинки, которые стояли без подключения, чтобы не нагружать канализацию. Одной на роту хватало. Спать теперь разрешалось, укутавшись поверх одеяла бушлатами. Выдали ватники, вторую смену тёплого белья. Приходя всем мокрые с уборки снега, мы развешивали всё это хозяйство сушиться, а сами садились смотреть Олимпиаду.
Надо сказать, что к середине января большинство стало находить время на развлечения. Из дома присылались книги, книги брались в ленке. Проектор заработал регулярно, мы стали смотреть новости и даже иногда футбол. Разрешили брать гитару, и у нас пара человек устраивала концерты по заявкам. Я прочёл "На Западном фронте без перемен", частично "Боевой устав. Отделение, взвод, рота, танк", Волгин читал Есенина, у них с Погребцом талант читать стихи по памяти. Ерофеев и несколько геймеров сидели в телефонах на выходных, просматривая летс-плеи их любимых танков и WoW. Чудовищно не хватало музыки, кино, искусства вообще. Послушать бы любимый металл на хорошем звуке! А оперу, классическую музыку? "Страсти по Матфею", "Князя Игоря". Единомышленников мне найти не удалось - высокое сейчас не популярно. С тоской я вспоминал гражданскую жизнь. Поэтому, когда началась Олимпиада, мы все радовались - как ни как культурное событие!
Никогда не забуду открытие. Сижу, смотрю за красивейшими номерами представления, в голове мысли о доме, о личном... и раздаётся вопль "ДЕЖУРНОЕ ПОДРАЗДЕЛЕНИЕ, ПОДОРВАЛИ ОЧКО СТРОИТЬСЯ!!!" :D
Культурная жизнь, блин.
К февралю прояснилась и картина личной жизни. Это вообще больная тема в армии. Повезло тем, кто расстался с девушками до армии, повезло тем, у кого были уверенные, ждущие барышни. Среди нас были и женатые - эти вообще были самые спокойные люди. У курсанта Кудрявого девушка заработала уважение всего взвода. Так она любила своего Диму, что прислала ему на днюху посылку с пятью килограммами сникерсов, натсов, марсов и баунти. Мы все сочли её чрезвычайно мудрой и внимательной особой, некоторые даже завидовали, ведь подарок уплетал весь взвод, а Кудрявому безумно повезло.
И как не затронуть деликатную тему того, как переживается отсутствие жизни половой? Тут всё было с точностью да наоборот в ситуации с любовью платонической. Женатые и имевшие прочные отношения, мучились так, что мне их было жаль. Остальные переживали как кто мог. Кому-то подруги слали обнажённые прелести по телефону, и кое-кто утопил свой мобильник в очке. Кто-то пребывал в апатии. Кто-то ухитрился в немногочисленных увалах сбегать к проституткам. Ну а я посчитал, что не рыцарское это дело - падать духом и телом. Как говорится "Первым делом - самолёты...".